# ГОВНЯШ. ЕБАНУТЫЙ СМЕШАРИК

Валерий Псина

Валерий Псина


История о Говняше, ебанутом смешарике, который стал проклятием для всех остальных жителей мира смешариков

## Дисклеймер


Данное произведение является полностью вымышленным. Все совпадения с реальными лицами случайны. Автор не стремится и не подразумевает разжигание ненависти к отдельным личностям, народам, национальностям, религиям или по любым другим признакам в своих произведениях. Текст не рекомендован к прочтению лицам моложе 18 лет.

## Глава 1. Пробуждение Говняша.


Пада-будай дабуди-дабудай, пара-дубай дабуди-дабудай. Ват туда пудиба, вап буда тудиба, ВАП ТУДА ПУДИБА!

– А-А-А-А БЛЯ-А-А-А-АДЬ СУКА НАХУЙ! – разорвал раннюю утреннюю тишину прокуренный и пропитый хрип Говняша, – ГАВ… НО-О-О! – раз неслось последнее «о» эхом по округе.

Говняш очнулся в свином загоне, полном навоза.

– Ох, Гховняш… – вздохнул Копатыч, сидевший около огороженного хилым деревянным заборчиком квадратного участка в своём пляжном кресле, – блядь… какой ж ты долбаёб, укуси меня пчела, – пробурчал он, смотря на барахтающегося и захлёбывающегося в жидком дерьме Говняша.

– А-А-А-А-А-А-А, – заунывно рычал Говняш, булькая фекалиями.

– Эх… – обречённо вздохнул Копатыч, – каждый раз одно и то же.

Говняш беспомощно барахтался и издавал странные звуки, походившие на низкое утробное рычание алкаша в полуотключке. Свежее жидкое дерьмо заволакивало его открытые глаза грязной пеленой и туго лилось в рот между зубами, но Говняш будто бы и не замечал этой свиной кислоты. Поэтому он и получил свою кличку.

Почти каждый божий день этот ебанутый просыпался в говне: будь то собственные фекалии размазанные по телу; будь то одинокая собачья куча где-нибудь в лесу – Говняш потревожит её своим ебальником; будь то старый голубиный помёт на крыше дома Кроша – наш герой обязательно растворит его своей мочой и проснётся в затхлых бело-синих крапинках.

Пока Копатыч думал, что делать со своим круглым собратом, Говняш резко поднялся и вдохнул, будто до этого кто-то держал его за горло. Он громко вскрикнул, выплёвывая коричневую мокроту и опёрся о колени, смотря в землю. Не в силах держать позу, он снова лёг, повернулся на живот и закинул ногу, будто лежал в кровати. Не особо сдерживаясь он даванул пердежа и смачно обосрался, хотя лёжа в куче говна, видимо предпочёл не церемонится.

Вдруг из его очка вместе с говном вылетело что-то продолговатое и оформившееся. И Копатыч и сам Говняш немного удивились этой странной пуле, потому что, к сожалению, ни на чьей памяти Говняш не срал хоть чем-то твёрдым.

Медведь привстал на кресле, без суеты подошёл поближе и прищурился, рассматривая как Говняш медлительно поворачивался и хлюпал говном.

Ебанутый шерудил руками в поносе, пытаясь найти ту странную твёрдость, которую почувствовал его анус. Он сразу понял, что тут что-то не так. Даже детские воспоминания о сформировавшемся кале были не похожи на то, что умудрилось пройти его желудочно-кишечный тракт.

– БЛЯДЬ! – вскрикнул он в удивлении, когда поднял из говна предмет, покинувший его тёплое вонючее лоно.

– Чё там… Гховняш! – окликнул его Копатыч, перевесившись через ограду.

– Ы-Ы-Ы, БЛЯ-Я-Я, – только крикнул он и кинул сей предмет в сторону Копатыча, куда-то на траву позади него.

Копатыч прихрамывая побежал туда, куда упал предмет. Он нашёл его по невероятной вони сгнившего голубиного холодца. Даже деревенского жителя Копатыча, давно привыкшего к запаху жизнедеятельности животных, чуть не вывернуло от аромата преисподней внутри Говняша. Несмотря на это, он поднял странный продолговатый предмет: ровный с одной стороны, с другой – с торчащим отростком. Предмет был покрыт свежими вязкими выделениями. Копатыч обтёр его об траву, и когда из-под поноса показалась примятая розовато-фиолетовая шерсть он вскрикнул:

– БЛЯДЬ!

И машинально в отвращении отбросил предмет в траву, а сам сжался. Он испуганно повернулся и глянул на опёршегося на локоть Говняша, прищурившегося от недосыпа.

– Ты, блядь… СУКА! – Копатыч взялся за голову и ошарашенно глядел на Говняша, – ТЫ… СУКА! ЕТИШЬ ТВОЮ МАТЬ… ГХОВНЯШ! Ты шо с Ёжиком сделал, паскуда?! – и злобно поглядел на ебанутого.

– Да я это… и не помню нихуя, – Говняш опустил голову и взялся за неё свободной рукой. Через мгновение он поднял безразличный взгляд на Копатыча, – бля, ну правда не помню, Ебатыч.

– Какой я тебе, нахуй, Ебатыч, сволочь ты эдакая?! – он хотел было перемахнуть через забор, но говно его остановило. Он хотел было взять камень, но тут вспомнил, что его животные могут потом поранится об него в этом загоне. Он пометался немного, снял свою шляпу, со злости кинул её о землю, плюнул и грозно затоптал её.

– Ёб твою мать, ВСПОМИНАЙ, гнида! – рявкнул он и снова надел свою помятый головной убор, сплетённый из соломы, – иди сюда! – он махнул рукой.

Следующие пятнадцать минут Говняш исполнял такой кардебалет в смеси фекалий, мочи и утренней росы, пытаясь встать и снова падая, что Копатыча всё меньше останавливал навоз и всё больше хотелось сигануть через ограду, чтобы только вьебать этому умалишенному. От его падений кал вздымался тугими волнами, которые заходились каплями, врезающимися в забор и медведя. От барахтаний Говняша фекальная вонь просачивались через забор и достигала красных роз, которые их хозяин бережно лелеял.

Этот ебанутый не мог простоять на ногах и пары шагов и плашмя падал в покоящиеся пласты дерьма, рефлекторно пуская пузыри. Во время своих пируэтов он успел похудеть на пару килограмм и на ту же массу пополнить свой импровизированный бассейн новыми порциями кровавой мелены.

Наконец, когда алкаш достиг забора, Копатыч, преодолевая отвращение перебросил бедное измученное тело смешарика на землю, нарвал травы и обтёр немного этого блаженного, а траву потом кинул обратно в загон.

Копатыч поднял Говняша на ноги, взял за грудки и стал трясти.

– Где ты был вчера, вспоминай! – прикрикнул на Говняша хозяин фермы.

– Да это… у Ебуньи был, кажется, – только мог промямлить он, перед тем как смачно наблевал на Копатыча потоком горькой желчи.

– Ах ты, СУКА! – только и крикнул он, отпуская Говняша. Тот глухо осел, как мешок с говном, – тьфу! – Копатычу пришлось отплевываться, поскольку он получил горького зелья и в рот, – Господи, за что ты мне упал, – также горько пробурчал он себе под нос.

Медведь вытер сорванной травой уже себя от блевотины, но, глядя на ползающего и пытающегося встать Говняша, который в общем-то не стал сильно чище, понял, что лучше уже не будет. Он поднял измазанного и пьяного, перекинул его руку через шею и вместе они побрели.

– Ладно, пошли к Совунье, идиот ты наш, – буркнул он.

Палец Ёжика остался лежать в траве.

## Глава 2. Совунья.


Копатыч нёс на плече измазанного в дерьме и еле бредущего Говняша, который то и дело отключался. Его совершенно неадекватное обрюзгшее ебло подпрыгивало в такт их шагам, а кривые ноги с жидкой растительностью обречённо и неуверенно ковыляли, ведомые в неизвестном направлении.

– Гховняш, – звал он его и затем бил свободной рукой по щекам, – ты это… не балуй, ты это… иди, дурак ты эдакий, – приговаривал Копатыч уже скорее самому себе, тяжело дыша от натуги и вони, пытаясь не упасть под тяжестью жирного тела Говняша.

Они шли в гору по вытоптанной дорожке. Им открылся красивый вид на зелёную низину с редкими деревьями, освещёнными прямыми стоящими в дорожной пыли столбами солнечного света.

– Стой, это… Гховняш, смотри, – Копатыч развернул обосранного.

Тот еле разлепил глаза и повернулся к Копатычу.

– Э-Э-Э-Э-Э-Э-Ы-Ы-Ы-А-А-А, – утробно зарычал Говняш и обдал Копатыча жёлтой и бедной струёй блевотины.

– Падла! – удивился Копатыч и бросил свою ношу, – Мразь! – добавил он и пнул Говняша ногой. Травы под рукой не было, поэтому Копатыч обтёрся песком и гравием: пыльным быть было лучше, чем обблёванным.

Наконец, успокоившись и почистившись, стоя в пыли, Копатыч посмотрел на ссущего под себя Говняша. Тяжело вздохнув, рыже-бурый снова взвалил буйного на себя, и они побрели в сторону дома Совуньи, Говняш продолжал ссать, рисуя на дорожке роспись в своей ебанутости.

* * *

Дом Совуньи стоял на опушке. К двери вела деревянная приставная лестница. Копатыч понял, что ему ни за что не удастся подняться по ней вместе с Говняшем, не сломав кому-нибудь из них двоих шею.

– Ладно, Гховняш, полежи пока тут, – он бесцеремонно сбросил смешарика, а тот снова без чувств рухнул как мешок.

Копатыч поднялся по скрипучей лестнице и постучал. От первого же удара дверь открылась: она была не заперта. Как только Копатыч пересёк порог, его тут же обдало знакомым ароматом гнили. Он не сдержался и тут же блеванул себе на ноги.

Когда поднялся, Копатыч сразу заметил, что всё убранство дома Совуньи полностью было измазано в дерьме, будто кто-то специально хотел дотронуться до каждой вещи. Сама Совунья лежала на спине на полу с нарисованными говном усами. На ней был кожаный чёрный ошейник с шипами и майка-алкоголичка. Она была без трусов.

– Эй… Совунья, – позвал её Копатыч, теребя за плечо. Второй рукой он закрывал нос, отчего его голос звучал гнусаво, – Совунья…

Она открыла глаза, но сильно щурилась от утреннего света, будто не спала ни разу в жизни. Она поморщилась, покрутила клювом и не издавая звука, интеллигентно блеванула рядом с собой. В блевотине можно было увидеть нетронутые частички конфетти.

– Эй, Совунья, – позвал её Копатыч, не уверенный слышит ли она его.

– Е-БУНЬ-Я! – еле выкрикнул на улице Говняш и, судя по глухому стуку, свалился на землю.

Совунья очнулась и села на пол. Она посмотрела в лицо Копатычу, будто вспоминала себя. Фиолетовая птица одуплилась, чувства и память постепенно доходили до неё, но ещё раньше донёсся отвратительный запах поноса. Совунья посмотрела вокруг.

– А что это… кто… что случилось? – недоуменно спросила она и посмотрела за голову Копатыча, – Кто обосрал мои занавески?

– Да хрен с ними, с твоими занавесками! – одёрнул её Копатыч и махнул на них рукой, – тут вот какое дело…

– А кто… зачем… обосрали мою кровать? – Совунья привстала на четвереньки и увидела насквозь промокший от поноса матрас на промятой раскладушке.

– Совунья… – пытался обратить на себя внимание Копатыч.

– А кто… кто обосрал мои любимый чайный сервиз? – Совунья уже успела встать, оперевшись на стол. Она взяла расписанную цветочными узорами чайную кружку с тонкой ручкой, которая стояла среди разбросанных окурков, обёрточной бумаги и пустых бутылок, и вылила оттуда застоявшийся понос вперемешку с кишечной слизью, который шматами падал на пол. Потревоженные мухи разлетелись в стороны.

– Кто обосрал мои… о боже мой! Кто посмел обосрать моё трюмо?! – она подошла на тонких трясущихся от обезвоживания ногах, держась за мебель, и увидела своё отражение, испещрённое веснушками фекалий. Помимо этого, на столе перед зеркалом лежала куча говна.

– Блядь! – Копатыч буркнул под себя, – Это… Совунья… тут у нас Чэ-Пэ…

– А у меня что, не «Чэ-Пэ»? – ответила она надменно и не в силах стоять, плюхнулась на стул перед трюмо, оказавшись лицом к лицу с неизвестным калом, – какого хуя, блядь, происходит? Почему я уже которую неделю подряд просыпаюсь в невменозе… но сегодня… ну ты посмотри, – она развела крыльями, – ну ладно в прошлый раз, ты помнишь?

Копатыч утвердительно качнул головой.

– Я уже тогда -ауела-, – Совунья пыталась не ругаться, – у меня жопа до сих пор болит… Я Карычу в глаза иногда смотреть не могу… но это… пиздец! – Совунья смотрела куда-то вглубь комнаты.

– Да… ну это… Совунья, речь о жизни Ёжика, – прервал её монолог Копатыч.

Совунья повернулась и подняла брови. До этого речь всегда шла о стыде и разврате, но никак не об угрозе для жизни.

– В общем мы не можем его найти, – он не хотел рассказывать ей о случившемся.

– Ох… – она нахмурилась и потёрла переносицу крылом, силясь вспомнить, – я мало что помню. Если бы я помнила, кто обосрал тут всё… я бы его убила, – дай подумать…

Копатыч так и стоял, зажав нос рукой.

– Ох… помню там был Говняш, этот блаженный. И как меня угораздило очутится с этим в одном доме… Ну ведь он точно в этом как-то замешан, – она показала на говняные отпечатки на обоях. Отпечатки напоминали скорее крылья, чем лапы, – да… кажется, там всё же был Карыч, этот… Ох, надеюсь с Ёжиком всё хорошо. И как нас угораздило?

– А ещё что-то, Совунья… помнишь? – с надеждой спросил Копатыч.

– Нет, отъе… отстань, пожалуйста.

Совунья сняла с себя майку, которая была относительно чистой и без энтузиазма протёрла ей трюмо, лишь размазав говно по серебряной поверхности стёкла. Она накрыла майкой сформированный катях, окутала его тканью, как тесто и подняла, чтобы затем кинуть в угол, где стояла мусорная корзина.

Копатыч заметил, что на спине совуньи маркером был нарисован хуй с яйцами, но промолчал. Он попятился к двери.

– Будешь уходить, приоткрой окошко, – обречённо бросила она вслед.

Аккуратно переступая через говно, Копатыч открыл окно и удалился. Скатываться с горки, которая была рядом с лестницей он не стал, хотя обычно так и делал. Для него не стало сюрпризом, что сверху донизу она вся была покрыта высохшим тёмно-коричневым дерьмо и засохшей зелёной блевотиной. Сверху этого натюрморта лежал использованный презерватив со спермой и кровью.

Копатыч неуклюже спустился по лестнице и обнаружил Говняша в пятидесяти метрах к северу, под деревом, где он сладко спал. Пока полз, он успел немного обтереться об траву, так что стал даже почище, чем был, поэтому Копатыч, доковыляв до невменяемого, снова взвалил его на себя, и вместе они побрели по пыльной дорожке до дома Карыча.

## Глава 3. Карыч